Помнить — это все равно, что понимать, а чем больше понимаешь, тем больше видишь хорошего. Через всю жизнь я помню, как в детстве по утрам под окнами нас будил огромный серый гусь по кличке Кузя. Изогнув шею, он победно кричал в весеннее небо: «Го-го-го!», что означало: «Спите, сони? А уж солнышко встало, над лесом поднялось».

Мы с братом Виктором, едва продрав глаза, выскакивали во двор и первым делом угощали гуся корочками хлеба или горстью зерна. Кузя деликатно брал с ладони корочку и осторожно опускал на землю. Или, склевав несколько зернышек, тут же скликал свое пернатое семейство на пир. После угощения гусь милостиво разрешал погладить свое великолепное оперение, сверкающее на солнце жемчужно-серым перламутром, позволял даже запустить ладони в нежнейший гусиный пух, приговаривая негромко «го-го».

Во дворе прогуливался красавец-петух Петька с пунцово-алым гребнем, как будто облитый горячим золотом. Однажды нам вздумалось проверить, поделится ли Петька угощением с подопечными ему курочками. Или гусь один у нас такой заботливый? Петька быстро склевал зерно, не помышляя ни о каких курочках, клюнул в лоб зазевавшегося рыжего кота Тимофея, после чего захлопал крыльями и заорал что есть мочи: «Ку-ка-ре-ку!».

А Кузя вел свое семейство на речку, серебрившуюся в долине за старой почерневшей банькой. Целыми днями гуси плескались в воде или отдыхали на лужку. Но иногда они на речке собирались в стаю, с громким криком хлопали крыльями и... улетали на луг с сочной травой, там, где речка делилась на несколько рукавов.

Нас с братом разбирало любопытство: как же поднимается в воздух наш огромный Кузя? Несколько раз пытались его «взвесить», взяв на руки. Кузе, конечно же, это не нравилось. Он что-то клокотал, даже шипел, выгнув шею. Приземлившись на свои широкие, как лапти, лапы, встряхивался, с укоризной приговаривая: что это, мол, еще за баловство!

Как-то утром мы заметили, что угол веранды отгорожен ситцевой занавеской, и тут же просунули свои любопытные физиономии за выцветший ситец. За занавеской на гнезде, сооруженном из старой корзины, сидела белая гусыня. Бабушка Таня вменила нам в обязанность кормить Машку, менять воду для питья и «не беспокоить птицу». Последние слова она повторила дважды. Недавно нам сильно от бабушки досталось, когда мы вздумали петуха Петьку научить плавать в кадке с дождевой водой. Причитания бабушки сводились к тому, что мы гораздо хуже мальчишек и она уже не знает, что с нами делать.

Ухаживать за Машкой было в радость. Особенно когда приходил Кузя. Он проведывал свою благоверную утром и вечером. Оживленный гусиный разговор был слышен, наверное, даже на улице. Сначала гусь рассказывал своей любимой новости, потом его голос становился все тише и интимнее. Мы готовы были поклясться, что Кузя заверял свою половину в неизменности своей привязанности, готовности разделить с ней все заботы. Машка нежно что-то отвечала ему, даже мягко пощипывала клювом пух на его длинной шее.

Однажды бабушка прогнала Кузю с веранды раньше времени, чтобы не оставлять открытой дверь. Он же, только начавший оживленную беседу с благоверной, долго не хотел уходить. «Ну иди, Кузечка, иди же!» — уговаривала его бабушка. Пришлось в конце концов веником оттеснить его к двери. Оказавшись на дворе, гусь прогоготал в пространство свое возмущение, дескать, на глазах разрушают семью. Его внимательно выслушал стоявший на одной ноге петух Петька, слегка наклонив алый гребешок. Кузя затаил обиду. А через несколько дней бесшумно подкрался к бабушке и как ущипнет ее за ногу мощным клювом!

Когда вылупились гусята, похожие на желтые одуванчики, Машку с пуховичками переселили в летнюю кухню. Мы принесли ужин увеличившемуся семейству и раскрыли рты от удивления. На полу, устеленном сеном, рядом с Машкой восседал Кузя, а из-под его пуховых богатств то и дело выглядывали смешные желтые головки гусят. Остальных спрятала под собой гусыня. Мы побежали за бабушкой. Та пришла, улыбнулась: «Ну и что тут такого? Кузька — просто хороший семьянин». Мы с братом переглянулись, прыснули от смеха из-за словечка «семьянин».

... Уже зеленело лето. Звонкое, солнечное. Утром нас как ветром сдувало из дома. Чтобы повсюду успеть, мы с братом не ходили, а бегали. Никакая обувь не могла выдержать наших путешествий в лес, на речку или водопад, кроме кед. Своего любимца Кузю стали видеть реже. Oн же уводил пернатое семейство все ниже по речке, к лугу.

Дома Кузя иногда напоминал о себе. Осторожно хватал клювом за подол одежды, потом с укоризной говорил «го-го», что, дескать, его совсем забыли. Мы каялись, тут же обнимали гуся за шею, гладили по широкой спине, отливавшей перламутром, и приносили угощение. И снова ударялись в бега, надолго застревая у старого деревянного моста с обвалившимися перилами. От каждого шага он скрипел и стонал. Но у моста темнела речная заводь, в которую можно было нырять и, раскрыв глаза в зеленоватой толще воды, рассматривать речное дно с мелкой галькой. Вечером, набегавшись, старались не заснуть за ужином. Вот тут-то баба Таня и сказала нам, что отныне будем смотреть за гусями, наведываться к ним на луга по несколько раз в день. Потому что в деревню повадился лис, уже немало кур у людей передавил.

Теперь по дороге на пляж мы проведывали гусей, которые плескались у берега, густо заросшего осокой. Однако Кузя не терял бдительности. Склонив голову набок, он то и дело поглядывал в безоблачное небо оранжевым с черным ободком глазом — не летит ли коршун?..

...В тот день мы с посиневшими от купания губами отогревались на берегу, заполненном ребятней всех возрастов, когда подъехал на велосипеде десятиклассник Володя и быстро выпалил: «Вашего гуся лис загрыз. Я ехал мимо, когда они дрались. Я отбил, но уже поздно...», — голос у Володи был немного виноватый.

Мы тут же вскочили и рванули с берега так, что Володя лишь успел крикнуть вслед: «Давайте подвезу!» Бежать по проселочной дороге было легко, только сухая горячая пыль разлеталась из-под наших ног. Так и прибежали на луг, где тревожно галдели гуси, сбившись в кучу. Кузя лежал на луговой траве неподвижно, с каплями крови на шее, с клочьями вырванного пуха. Машка пыталась поднять клювом его неподвижную голову с закрытыми глазами, сопровождая судорожные попытки клокочущими звуками, похожими на плач... В руке у меня зажата накидка, которую мы расстилали на берегу. Кузю осторожно положили на нее и вдвоем понесли домой. За нами вперевалочку двинулось гусиное стадо. Дома бросились спасать нашего любимца Кузечку, обрабатывать раны, отпаивать водой. Он еще раз приоткрыл глаза и пытался, вероятно, произнести свое привычное «го-го».

К вечеру умер. «Проворонили Кузечку!» — сурово сказала потом бабушка. Мы заревели в два голоса. Баба смягчилась, обняла нас и стала успокаивать: вот подрастет молодняк, и будет еще один пернатый друг. «Такого не бу-у-дет!»  — заголосили мы еще сильнее.

Кузю закопали в саду. Машка долго искала его, заглядывала во все углы и кричала, кричала. Ходила за нами, жалобно просила нас отдать Кузю. Видно, решила, что мы его спрятали. А потом в изнеможении легла на землю и спрятала голову под крыло.

... Как-то в прошлом году я услышал голос дикого гуся, призывающего кого-то в пространстве, и встрепенулся. На мгновение показалось, что это наш серый Кузя прямо из детства подаёт свой клич. И так отрадно было это услышать. Словно голос старого друга Кузечки из далекого, милого детства, которое снится всю жизнь.

К. КОРНЕЛЮК.